T-Bone

Москва, 2005 или 2009 год, какое-нибудь издательство, специализирующееся на «боевой фантастике», Сталине и попаданцах в него. На дворе золотая эпоха макулатуры, в белорусских недрах вспучивается «Ворлд оф тэнкс» (будет пробитие!), а пока его еще нет — все читают книжки про семьдесят три модификации легендарного (нет) советского танка Т-28, про десантника Семенова, про бывшие и будущие войны.

Не издать чего-либо в это время было куда сложнее, чем издать. Натурально, печатали всё и всех, особенно если с танком на обложке.

И вот, в заперженном кабинете двое: толстый редактор в очках, при лысине и геморрое, а напротив него — худой автор, верно уже с язвой. Я воображал себе Федора fvl Лисицына и Толю Несмияна, но можете подставить на их место любые образы. Главное, чтобы один был веселый, циничный и тучный, а другой сгибался под тяжестью выстраданных на толчке идей.

— Толя, этого я напечатать не смогу! Толя, это херня! Извини, но тут — все мимо.

Редактор откидывается в кресле и аппетитно закуривает, со смесью сочувствия и насмешливости оглядывая помятую фигуру постоянного автора.

— Почему это мимо, Федор Яковлевич? Ничего не мимо, наоборот актуально. И название продающее: «Украинская война — 2025».

— Потому что мимо, потому и мимо... блядь! Толя, ты разбора хочешь? У меня времени нет, мне надо бумагой заниматься. Туалетной. Ха-ха, понял, не понял?

Автор грустно вздыхает.

— Ладно, давай, только быстро, хорошо? Издать мы это все равно не сможем.

— Но...

— Не перебивай, послушай! Смотри, герой у тебя выписан неплохо, как ты умеешь. И фигура генерала Ставрогина симпатичная, читатель таких любит. У кого спиздил, кстати? Ну шучу-шучу, не обижайся!.. Нет, мест хороших много — про пытки нео-бандеровцев очень сильно, я проникся. Девочка, бутылка... Жениться тебе надо, ха-ха-ха.

Давно женатый Анатолий угрюмо сопит.

— Ладно, ближе к телу. Повторяю, сильные вещи есть, но они совершенно проебываются за счет общей канвы. Ты когда писал — ты в запое был, что ли? Серьезно, я не понимаю, откуда там что взялось. Нет, не перебивай, послушай! Ты хотел разбора, на — получай.

Редактор начинает перечислять, загибая пальцы правой руки.

— Во-первых, какого хера у тебя эта война идет... сколько, два или три года? Как ты это себе представляешь? Россия будет несколько лет с хохлами воевать? Уже мимо, сразу. Так просто не бывает, это же не Чечня.

— Во-вторых, что это за дроны такие, из спичек и желудей? Я все понимаю — будущее, фантастика, но это уже Лем какой-то. Ты Лем? Ты не Лем, а у тебя хохлы в гаражах клепают эти дроны и сжигают ими тысячи наших танков. Толя, ты совсем ебанулся?

— В-третьих, что это за хуйня с потерями? Сто, двести тысяч убитых — и это только у нас. Блядь, если ты хочешь новую Великую Отечественную писать, так бери и пиши! Но по правилам, через попаданца. Зачем этот цирк устраивать?!

Возбудившись, редактор выбегает из-за стола и начинает прохаживаться вокруг автора.

— Двести тысяч убитых, пиздец! И все молчат, да? Спокойно живут, кушают, в кино ходят. Толя, блядь, еще раз говорю — завязывай с бухлом. Ты нихуя не Есенин, но алкоголь тебя погубит. Ты перечитай еще раз свой опус — украинские базы в Ливии, блядь!

— А в политической части у тебя что? Книжка мрачная, Третьей мировой попахивает, а у тебя в Белом доме — клоун. Толя, я все понимаю — условности, то-се, но это же не персонаж, это картонка ебаная. Даже для этого жанра!

— Хочешь еще? Боевые эпизоды — фуфло. Ты под Ремарка закосить решил? Грязь, говно, там ползут, тут ползут, прилетела дура — все сдохли. Кому это будет интересно читать? Это в-пятых, вот — видишь, загибаю.

Вернувшись в кресло, редактор резко мрачнеет и посылает автора последнюю стрелу:

— Толя, ты прости, но Вова в двадцать пятом — это вообще не смешно. Это и сейчас хуйня постная, а в двадцать пятом... Будешь у себя в блоге публиковать — вырежи его нахуй, пожалуйста.

Молча покинув кабинет, Анатолий устремляется в туалет. Произнеся нужную комбинацию звуков, он дергает за слив и в считанные мгновения оказывается в 2026 году. Увы, попытка ретроспективной монетизации полностью провалилась.

Однажды в Дюссельдорфе два гестаповца проводили тайную спецоперацию по наблюдению за мандолистами, регулярно собиравшимися в одном из городских клубов. Предполагалось, что там, под покровом ночной темноты и под видом народного развлечения, встречались коммунисты и социал-демократы. Пили пиво, много курили и, конечно, ругали фюрера и его «банду гомосексуалистов из СА» (шла вторая весна Третьего рейха, и капитан Рем был еще жив-здоров).

Однако, к удивлению агентов, прибыв на место, они обнаружили, что клуб закрыт на ремонт. Тогда незадачливые гестаповцы отправились в ближайший ресторанчик с сомнительным галльским названием «Трокадеро». Оформив заказ, они услышали коммунистическую пропаганду, развиваемую господином за соседним столиком. Агитатор обращался к своим спутникам — еще одному мужчине и женщине.

Гестаповцы сделали вежливое замечание, потребовав прекратить публичное выступление против государства, народа и фюрера, на что неизвестный отвечал им грубостью. Когда компания вышла, сотрудники тайной полиции приступили к оценке ситуации. Анализируя, один из гестаповцев вдруг понял, что покинувший ресторан неизвестный — очень даже известный функционер местного отделения запрещенной Коммунистической партии. Не тратя времени, агенты тут же бросились в погоню.

Догнав ушедших, сотрудники гестапо потребовали от функционера предъявить документы. Тот отказался, чем только усилил подозрения. Более того, все более очевидно являющийся коммунистом, он бросился на гестаповцев с кулаками, вследствие чего были расквашены носы и разбита витрина. Подоспевшая полиция прекратила уличную драку, после чего тайное стало явным: помятые гестаповцы предъявили удостоверения, а неизвестный, которому тоже досталось, наконец-то назвал себя.

Оказалось, что это был никакой не функционер, а студент-медик Карл Ворт. В тот вечер, вместе с подругой и приятелем, они зашли в «Трокадеро», чтобы приятно провести время, и вполне удачно выполняли намеченную программу, однако уже перед уходом к ним пристали два пьяных типа. Не представляясь сотрудниками полиции, они начали нести всякий вздор и изрядно напугали всю компанию. На улице они напали на него первыми, а он лишь защищался — кстати, вот счет из больницы за лечение.

Обычная полиция развела руками, Geheime Staatspolizei приступила к тщательному расследованию. И здесь надо аккуратно указать на известную разницу между советской и нацистской практиками работы соответствующих органов. Разница эта заключалась главным образом в том, что чекисты сажали людей по плану и «липе», а гестаповцы — после настоящего следствия и в случае подлинной вины перед нацистским государством.

Меж тем тучи над головой студента сгущались: если работники ресторана засвидетельствовали только ссору, не подтвердив какой-либо коммунистической агитации, то сосед по дому прямо заявил, что Ворт — противник национал-социализма. Казалось бы, теперь бери и сажай его на полновесные два года, но дотошные гестаповцы продолжали собирать материал. Собирая, они обнаружили, что Ворт восторженно относится к «движению» и недавно подал заявление в СА.

Отправлять такого немца в концлагерь, конечно, было нельзя, но и признавать вину своих сотрудников тоже не хотелось. Тем более что студент потребовал материальной и моральной компенсации аж в тысячу рейхсмарок (стоимость «народного автомобиля», выпущенного двумя годами позднее). К посредничеству привлекли местного бригадефюрера СА, но примирить медицину с гестапо не сумел даже он.

Что делать? Идти к прокурору. За время нового разбирательства случилась Ночь длинных ножей, но повлияло ли это каким-либо образом на исход дела, мы не знаем. Так или иначе, решение вышло соломоновым: все обвинения с Карла Ворта сняли, однако и гестаповцы не понесли никакого наказания. Не сдаваясь, Ворт подавал в суд гражданский иск, писал жалобы партийному заместителю фюрера Рудольфу Гессу и обергруппенфюреру СС Рейнхарду Гейдриху, но правды нигде не нашел, так и оставшись без компенсации.